eufrosinia: (Default)

Туман на улице, слякотно, с утра дождь шел. Но минут пять тому назад на улице засвистала птица. Значит, дождя пока не будет. Вспоминаю Фюрстенвальде, кладбище возле школы, как-то аккуратно заросшие могилы. С ангелами, основательными крестами. Старое кладбище. При нем, кажется был дом престарелых на немецкий лад. Мы не бегали туда в ясную погоду после школы – или я просто не попадала. Было как-то щекочуще жутковато и интересно. На могилах, на некоторых росли синенькие цветочки, и мы, темные русские дети, называли их «подснежниками». Это я сейчас знаю, что они называются сциллы. Они и сейчас у меня ассоциируются с тем старым немецким кладбищем. И это – одно из мест, на котором мне снова хочется побывать. Наверное, тогда я, мелкая и полунесчастная классная неудачница, поняла, что есть что-то еще кроме нашей посконной и кондовой советской пропаганды. Вот – смотрю за окно – вот так и тогда, в те разы, туман лежал, был немного светлее у могил – я таких никогда не видела, да и где мне было их видеть – каменные кресты, основательные, на века, мраморный ангел, белый, изящные кованные решетки – это были знаки совершенно другой жизни – другой жизни и другой смерти. Э, дурной и темный советский ребенок офицера и лаборантки… приехавший из Мухожопинска, однокомнатной квартиры на четвертом этаже, знавший, что можно жить и хуже – как Серебряковы из соседнего подъезда, какие-то вечно грязные и нелепые, со множеством детей, мне казалось, от них вечно чем-то воняло, может, и не воняло, но ощущалось это совершенно точно и явственно. И все вокруг так жили! И Аля Рогалева из класса, у которой «папа был летчик-герой и погиб на задании». Наверное, ей было отчаянно тоскливо и я помню, как она пригласила меня на день рождения. И Мельниковы под нами, у которых отец, кажется, капитан, допивался до синих чертей и бил свою законную, пока она его не выставила – или он ушел сам, к какой-то другой бабе? Я помню отрывками, как Светлана Мельникова рассказывала это маме, бегала к нам куда-то звонить – жизнь устраивала? Я помню ощущение грязи от этого жития, что-то липкое, противное, у нас такого быть не могло. Вот не могло просто и все. Я не помню изматывающей усталости матери, ее болезни – скрывали от меня? Или я не видела тогда? Осталось в памяти – утра с бабушкой, когда все уходили на работу, папа на службу, полки с книгами на стене слева, потом мой письменный стол, на нем лампа, снизу белая, сверху золотая, тюль на окне, за ним – алоэ, большое такое дерево, оно было для меня похоже на крокодила. Наверное, из-за зазубренных листьев. Портьеры, тогда я называла их занавесками – коричнево-желтые, их куски и сейчас сохранились. На торце полок стеллажа – африканские маски, яркие, но не пугающие, какие-то даже в своей оскаленности праздничные – «не по-настоящему! Это они просто так. Им так положено». Я помню осадок, с которым узнала о том, что Светлана, моя двоюродная сестра пригласила к себе гостей, пока жила у нас, мы же были в Германии, и кто-то разбил самую большую и красивую, с золочеными украшениями. Дура! Как она вообще могла их дать, тем более, каким-то пьяным олухам! Или просто придумала, что разбили. Свистнули, наверное.

Помню майские утра, когда забор вокруг трампарка из бело-кирпичного превращался в розовый, чистый-чистый, небо промытое, листва свежая еще, нежно-ярко-зеленая… так явственно помню все это и так хочу вернуть… бабушка открывала балконную дверь, проветривала комнату, и начинала убираться. Мне приходилось, чтобы не мешаться под ногами, сидеть с книжкой на диване, чаще это было что-то про зоопарк. Навсегда запомнила и до сих пор ненавижу запах мокрого чищеного паласа – вот он, на полу лежит. Помнит он и бабу Веру, и бабу Машу, и молодую маму, и папу молодого, и меня, совсем маленькую… Одна, подвижная, ловкая, аккуратная, еще не болеет, еще не знает, что умрет от рака, но опухоль притаилась и только пускает свои корни, другая, улыбчивая, еще она счастлива от того, что ее средний сын – военный в красивой форме и живет в отдельной квартире с телефоном, еще ее не раздавил инсульт и запои младшего любимого Венечки, потерявшего по пьяни и семью, и квартиру… Грязные мокрые комки волос и пыли, которые бабушка сметала с паласа мокрой тряпкой – они и сейчас вызывают во мне чувство, что стоит вот так поскрести мокрой тряпкой по ковру, и жизнь станет лучше. Правда, у нас палас и пол Саня чистит пылесосом. Вот поэтому у нас и жизнь лучше не становится. Наверное.

Почти не помню кухню и ванную. Наверное, они были мне не интересны.

Мой угол в памяти, тот, который более интересен – это не угол с игрушками, не детская ссылка, это книжный угол. Наверное, поэтому я его и помню хорошо. Всегда туда тянуло, даже и когда не читала этих книг. Что ты, откуда это в дочери инзенской училки, в сыне кировской проводницы, эта тяга к книгам, вкус к их приобретению, мать ведь выписывала «Звезду», «Иностранную литературу», «толстые журналы» - и я считала, что именно так и ДОЛЖНО быть. Вот он, круг интересов, круг культуры, круг отношений. Бедные мученные дети победителей, империи Советов. Получив в Германии трехкомнатную квартиру, выделили мне комнату во исполнение догмата о том, что у ребенка должна быть комната, забили вторую комнату всяким барахлом – дикая территория, совершенно нежилая – и поставили диван в зале, там и обитали – большая однокомнатная для двоих - фантазии и чувства пространства не хватило на то, чтобы освоить, в буквальном смысле, сделать своим это пространство. Не хватило ресурса? Я помню, над нами жили Еськовы – комендант города, шикарный, высокий, здоровый «памятник» Владимир Еськов и его жена, Джульетта Сергеевна, яркая, полная армянка, красивая, помню ее перстни, они были тоже такие яркие – крупные изумруды, бриллианты, золото, что казались мне совершенно какими-то сказочными. Они приехали из Москвы, и раньше хорошо жили, но за озорство в пьяном виде Владимира откуда-то выгнали и поставили комендантом Фюрстенвальде. У Фюрстенвальде есть, кстати, свой сайт. Интересно, но как-то неузнаваемо. То ли сняли не так, то ли еще что-то.

У Еськовых было две дочери – Анжела и Юлька? Вот, не помню вторую. Но вспомню. Так вот у них меня поражала освоенность их дома. Даже было впечатление, что им этих трех комнат было мало. У Джульетты Сергеевны было своеобразное, такое, видимо, национальное чувство вкуса, - все яркое, красивое, качественное, всего много, но как-то, парадоксально, это не выглядело дурно или аляписто. Мама как-то дичилась их, может, ей и не совсем нравилось, что я с ними дружу, но к достоинству мамы, я могу сказать, что она никогда мне не запрещала с ними дружить и приходить в гости к ним. Папа знал коменданта по службе и тот был ему резко отвратителен – самодур, хапарь и невежа. Пили, кстати, очень многие, почему – леший их разберет. Отца я помню пьяным всего несколько раз, и то как-то с сохранением достоинства. Там бывали случаи, когда нельзя было не пить. Не пьешь – стукач. В условиях маленького городка, этой «вороньей слободки» социальное игнорирование было мучительным, от него ничего не спасало – возможно, только погоны. Обычное дело – сплетни и выливание грязи на общих знакомых, разговоры и обсуждения, кто что достал и что купил «на Союз». Мы, дети, презирали эти семьи, утонувшие в мелком добывательстве. Вот вам. Казалось бы, парадокс – возьми человека из среды, где манная крупа по талонам, где обыкновенные колготки не купить, за всем нужно стоять в среднем по два - по три часа, и то, если вообще есть вероятность, что товар привезут, в магазинах только банки с салатом из морской капусты и хлеб. Возьми из грязи, местечковых вонючих интриг, из-за очереди на квартиру, из-за очереди на диван или подобную лабуду, из среды, где из всех средств культуры – библиотека в три с половиной книжки и радио – и – помести туда, где на улицах чисто, где дома красивые и на всем лежит печать основательности и заботы, нет этих дурацких проблем с едой (паек от государства плюс немецкие магазины), с одеждой – хоть изысканной («Эксквизит»), хоть с дешевой («Югендмоде»), бельем, книгами – да с чем угодно, и все – хорошее! И все равно тащат и туда свою дебильную личность, уродливую и грязную. Советскую. Ага, значит, хорошее. Ну да. После нескольких дебошей советских офицеров в немецких пивнушках («Bierstuebe», «»), офицеров, я подчеркиваю, не солдат, после краж и угонов велосипедов и мопедов нормальных приветливых немцев, кто же нас, тля, советских, будет любить? И кто где будет ждать с распростертыми объятьями? Вряд ли это понималось. Я теперь понимаю, откуда эта неспособность воспринимать качественное и чистое как норму, и яростное, жадное желание превратить все в говно, - «чтобы было как у людей». Под людьми понимаются пьяные животные – прапорщики и их жены в перманенте. Нельзя, как это заведено у немцев – посидеть спокойно, просто посидеть за кружечкой пива и сосиской за чистой скатертью, не решая мировых вопросов и не харкая на пол, просто сидеть в покое, благо, можно и проблемы решены. Надо надраться до освинения, захватчики херовы, наблевать на пол, дать в рожу собеседнику – а то – так не интересно. Чтобы музыка орала, чтобы бляди визжали, чтобы кого-то в углу рвало и занавески были засморканы, а кругом чтобы позолота и завитушки – а то – непорядок. Какой же это отдых. Тащит с собой человек это дерьмо, свое дерьмо, как же – расстаться с ним. Стырить в Kaufhale тележку, йогурт, что-нибудь, эх, раззявы-немцы, а они просто хотят тебе же, имбецилу, лицо сохранить и не орут на тебя при всех и по морде не бьют. Это они потом уже поняли, как надо с русскими. Трахнуть молодую немку, а еще лучше – изнасиловать, типа, сама дала, и потом, что с ними цацкаться, с фашистами. А, когда девушка забеременела, живо свалить в Союз – пусть ищет, дура. Кто нас будет любить? Кто, блин, объясните мне!

И эти кресты на кладбище были закономерным завершением совершенно другой жизни, таким явственным и таким другим, что даже я, мелкая, это понимала. В той жизни не было унижающей, размазывающей нищеты, не было этих коммуналок со склоками и постоянной грязью, была упорядоченность жизни, уважение к чужому достоинству. Хорошее знание своего дела, немецкая добросовестность и аккуратность, надежда на то, что будут потомки, которые придут и постоят у могилы, потомки – добропорядочные лютеране, протестанты, аккуратные, чистые и работящие, знающие цену себе и поэтому уважающие других вокруг. Вместо этого пришли советские дети, наглые от необразованности и нищеты, без корней, с волчьими стайными законами – привыкли выживать в своих городках, вот и стали выживать других. Рвали цветы около крестов, просто – они такие красивые были… ничем, даже молитвой и постом не изживается этот дух, если ему нет противоядия изначально. Раньше была узда на скотов, сословная узда, теперь ее нет.

eufrosinia: (Default)

Мне всегда было интересно, насколько американские книжки, особенно, современные, отражают действительность и/или мировосприятие, эту американскую действительность создающую. Хотя, та мура, которую я сейчас читаю, скорее, просто перевод, или та его условная форма, когда наша баба пишет типа перевод типа романа серии «Арлекин». Про шикарных мужчин, похожих на Пирса Броснана (заколебался, должно быть, Броснан, имиджу соответствовать, да еще и что постоянно с ним сравнивают), типа эффективных менеджеров, богатых, красивых, одиноких, но сохранивших способность любить, быть нежным. И полунищих баб – матерей-одиночек, продавщиц, мелких менеджеров-шелупони, рекламистов и проч. И все-то у них внезапно сексуальные, внезапно всякие чуйства на них нахлынывают, прямо-таки не стой рядом – накроет! Нет, точно какая-то наша письменница трудилась, свои фантазии фиксировала по образцу, трудолюбиво в день по 30 листов. А для пущей условности сюжета – действие, происходящее в Чикаго. И имена там, всякие – Джейн, Лэй… Колориту придать. А вот никто ведь не поручится, что и я так не смогу – такую вот, с позволения сказать, литературу погонными метрами писать.

Серьезно – написать про то, как в далекой (м-м.. что у нас там далеко? Австралия, ага), так вот, Австралии жила-была тетька, звали ее Кларенс (Флоренс, Дорис), и было у нее семеро по лавкам, а муж от них сбежал, потому как задолбали. И работала она (Кем? Кем, блин?) э-э, ну пусть будет, PR-менеджером. Почему: хрен кто знает, кто это такие – а серьезно, даже те, кто у нас в универе на них учат молодежь, от армии косящую, тоже как-то не определились еще. Далее: занимается всякой хренью – и статейки попишет, и картинки порисует, и вид умный сделает. К тому же: эта публика часто бывает на всяких презентациях, во всяком случае, есть такая возможность и иногда даже обязанность. А вот там есть возможность (пусть даже теоретическая) встретить Мужчину_Своей_Мечты – ага, того самого богатого-красивого-одинокого, всего такого из себя нерастраченного. Типа, только для нее и берегся.

И к тому же: на нашенской рассейской почве ПеАр – престижно, это знак того, что героиня, даже с семерами-по-лавкам не совсем лузерша. Вот если бы про медсестру – все себе представляют, что медикал-систер делает, тайны в том нет. И интриги нет. Клизмы она делает.

Во-от. Дальше! Ну, пусть эта Дорис там работает, так вот работает, пусть у нее проект горит, потому что дизайнер (причем он-то здесь?) гей влюбился, и у них неразделенная любовь – потому что влюбился в «настоящего мужчину» и поэтому не интересен. Причем тут геи – «рыжего» надо вводить, чтоб читатель не заскучал, а геи для «рыжих» спокон веков подходили, вот и пусть будет. И политкорректно, - потому и тема меньшинств раскрыта. Да и дизайнеры, они часто, э-э… Замнем?

Так вот, она, Флоренс, так работает, дети болеют, в школу ее вызывают, потому что третий сын на доске гадость написал (написать, какую) – аллюзия с Бартом Симпсоном, это нравится, еще часть аудитории, еще один «рыжий». Типа, героиня вся в трудах, но справляется, и при всем этом бардаке ей таки хочется большой, но чистой любви.

Поэтому! Она на презентации (где же еще?) встречает очередного Бандераса в роли Билла Гейтса. Ну, там, скелеты в шкафу, тайны семейно-финансовые, его родители против, его собака за, его бывшая жена (она-то тут откуда?) против, и все такое. Трудности – счастье должно быть заработано. И правильно, я считаю. Потому как не фиг. И вот они все это так решительно преодолевают, что у всех читательниц слезы из ушей текут, и верится, что и у них все тоже будет в шоколаде.

Там, всякие сцены – ну, типа, эротика такая романтическая – свечки, ужин, сердечки, бриз с океана (в Австралии все происходит, не забыли?), пляж, пальма. Кокс. Тьфу, кокос. Это очепятка такая. Кокс будет в следующем романе про рекламиста и безнес-леди. Да не Робски я! Не Робски! Я помню, что у нее все кокс нюхают в промышленных количествах. Вот и объясняю – это все не у нас! Не у нас. Его ТАМ нюхают. А потом лечатся. Силой любви.

Чего вы смеетесь… Не смешно.

Во-от. Короче – свадьба, платье, и «пока смерть не разлучит вас». Все плачут от счастья. Сироп. Сопли. Снова сироп. Дети счастливы, младший писает на дорожку.

И всю эту муть растянуть на триста страниц.

И ведь будут читать. Человек эдак 5000. В метро. У мамы на работе – там даже библиотечку этого барахла собрали – молодые бабы, читают, обмениваются, чтоб не покупать. И вот что меня дико изумляет – читают каждый раз другие, как будто одной такой книжки на всю жизнь не хватило. Одинаковые до оскомины, но им надо все время, чтоб имена другие. А сюжет – те же сопли с сиропом.

И вот еще удивительно – читаешь там Уоррена, или Шелдона – и все, как у нас. Это к вопросу об отражении действительности. Те же страсти, в основном, вокруг денег, а никак не любви, вот Уоррен написал, а мне все минувшие наши выборы вспоминаются – как с натуры писано.

Эти книжки читаешь – один какой-то онанизм духовный.

 

Были с ребенком на праздновании Дня учителя. Цирк стопроцентный.

Пригласили молодых учителей, чествовать. По какому принципу отбирали, сказать крайне сложно. От молодых учителей густо несло потом, почти все девочки были в каких-то невразумительных штанах. Растерянные глаза, всклокоченные волосы – ни фига молодые не умеют одеваться.

Концертная программа. Толкая друг друга в задницу и спину, на сцену вышел ансамбль «Душа». Тетки с лицами неудачниц, и с другой стороны – типичные педагоги.

Потом вторая часть той же «Души» с гитарами стали петь нечто бардовское. Меня всегда дико прикалывает, что педагогов, за редким исключением, тянет на авторскую песню. Типа, «изгиб гитары желтой». А может, и не желтой. А может, не гитары, а может не изгиб. Лично я Окуджаву люблю сильно, я на нем выросла, но когда видишь прожженную сволочь, подвывающую под гитарку, ощущаешь какой-то, не побоюсь этого слова, когнитивный диссонанс. Платные оценки, безответственность, грубость, мелкие интриги – и сентиментальное «ах, молодость, молодость…»

 

eufrosinia: (Default)

Лет эдак –надцать тому назад жила я в маленьком сибирском городке. Не суть в каком. Главное, что рядом с ним был большой сибирский город. Это который сейчас офигенные гранты научным работникам раздает. А может, и не научным вовсе. Тоже не суть.

И был в этом городе (большом) как и полагается, педагогический институт. Ну, и кафедра психологии, разумеется.

И вот, в порядке новых веяний, ректор решил пропустить всех секретарш через тренинги. Чтоб они, значить, меньше на людей кидались. Или улыбаться не забывали, когда кидаются. А может, просто модно было.

Поручили это бесполезное дело мне. А тут вот что произошло: незадолго до того попала я на тренинг про всякие экзистенциальные вопросы бытия – жизни-смерти, смыслы их и т.д. Ага, думаю, вот сейчас вы, секретарши, со мной тоже над жизненно-важным задумаетесь. После первого дня тетьки поняли, что они попали. У меня же все глобально – не просто так с улыбкой на роже сидеть, как бихевиорист какой, или глазами в разные стороны двигать, а мне надо, чтоб со смыслом, ценности там всякие. Я, видите ли, коллеги, без этого дела, как без пряников.

Кстати, когда читаю свои лекции в нашей епархии, все мучительно пытаюсь понять,  почему меня до сих пор оттуда не выгоняют. Ну, да ладно, еще не вечер…

Так вот. И была там, в группе, одна женсчина с какой-то математической кафедры. Выглядела она так примерно. Когда женщине удобнее ходить в джинсах, лазить в калошах на «Столбы», вместо прически крутить химического барана, и вообще жить в походно-полевом стиле – ну там, парень, а давай с тобой по стакашку хлопнем, гитарку возьмем и про лес споем. И тут ее так вот внезапно постигает озарение, что бабы ходят в юбке. И снимает она джинсы (или брезентовые штаны), калоши, надевает юбку, втыкает в барана розовые пластиковые заколки и идет на работу. Но, если смотреть во время разговора не прямо на нее, а так вскользь, то все равно кажется, что она – в грязной брезентухе, калошах, и сейчас она оторвет кусок газеты и пойдет какать в пропасть, держась за веревку.

А еще она была лесбиянка. И потому, что хотела подбить ко мне клинья, стала активно агитировать группу полуобморочных секретарш за меня. В «отказниках» оказалась только секретарша ректора, умевшая красиво поводить глазами.

И таки потом у нас состоялось выяснение отношений на тему сексуальных предпочтений. Но я так и сказала ей: «Люся! У мужиков есть член, он может стоять и этим доставлять мне удовольствие. А у тебя нет». Она потом очень плакала. Нелегко быть отвергнутой. Да еще бабой…

Может, сейчас у нее уже и бриллианты есть. Хотя маловероятно.

 

P.S. Просьба данный пост не читать [livejournal.com profile] ahl . Я его очень сильно уважаю за pagez.ru. Или - прочитать-то он может, но пусть только сильно не ужасается...

eufrosinia: (Default)

Снова перечитала "Журавленок и молнии" Крапивина. Справедливая, честная романтика. Бывает она нечестная, бывает она врущая, эта – нет. Эта – честная. Задумалась о том, кем эти ребята стали бы сейчас. Книга 1985 года, ну, начало 80-х, им по 12 лет, Капралу – 19. Капрал, без сомнения, стал вором в законе, сейчас ему около 40… Большой дом под Москвой, нефть, игровой бизнес. Сам уже ничего не касается, умеет направить своих исполнителей. Умелый организатор. Бентли, отдых – без лишних понтов, но качественный. Жена – бывшая модель, но не изменяет – напугал хорошо. Знаком с артистами, учеными, политиками, есть карманный депутат – прикормленный и послушный. Презентации, вкладывание денег, умелое и рассчитанное. В общем, акула в смокинге. Агрессия не прет, исключительно порядочный, исключительно цивилизованный. Вор в законе. И стал им сразу.

Горька – после школы пошел в работяги, выучился на какого-нибудь токаря или слесаря, чтобы деньги живые иметь, матери помогать. Женился на девочке без претензий. Хороший мастер. Двое детей, один во втором классе, родился еще сын. Хрущеба, калым, немного водки. Отец спился, из милиции выгнали, пытался завербоваться в Чечню, получил контузию, комиссовали. Ходит к сыну, как выпьет, пьяно кается. Горька иногда смотрит в даль, вспоминает своего друга детства и родниковую дружбу. Мать умерла.

Иришка живет во Владимире, точнее, вернулась туда из Москвы – пыталась поступить в театральный, но не получилось. Пыталась несколько раз, больше нигде не пристроилась, то на рынке торговала, то книжку пробовала писать. Замуж вышла, но не ужилась, детей нет. Однокомнатная квартира, с братом не дружит, брат считает, что она неудачница. Переучилась на бухгалтера, серо живет, в мужчинах разочаровалась, кроме своей детской любви-дружбы. Иногда втихаря пьет, особенно по вечерам, плачет. Отец умер внезапно, шел с собрания художников, инфаркт у двери квартиры. Мать не долго его пережила.

Егор стал милиционером, опером, одним из лучших и проницательных. В целом справедлив, иногда может наказать, особенно, если по его разумению, преступник наказания заслуживает, но по всему, может избежать. Жену нашел понимающую, потому что разбирается в людях.

И Журка… Вот у него реальная возможность из всех – спиться, опуститься совсем. Кто высоко летает, так легко разбивается. Особенно, тот, кто летает высоко и быстро. С ясной и чистой душой. Женился не на Иришке, думал, по любви, думал, воспитает, преодолеет мелочи, а мелочи одолели их брак. Родили ребенка. Дочь не видит сейчас. Поступил все-таки на инженера, выучился. Сломали, когда пошел работать. Одна калечащая несправедливость, другая, беда, боль. Выпил – стало легче. Еще выпил – еще легче. Дальше – совсем легко. Выгнали с работы за прогул, прицепились, нашли, как избавиться от неудобного правдоискателя. Зачем нам герои. Нам герои не нужны.

Совестливые люди быстрее спиваются. Чтобы так внутри не болело. См. "Тупейный художник".
eufrosinia: (Default)

          Семья уехала в другой город от «несправедливых», склочных родственников, и стала потихоньку приживаться. Нашлась развалюха в качестве жилья, нашлась какая-то работа. Ребенок рос, мать пошла работать в детский сад – воспитательницей. Папа на работе был на хорошем счету, от мамы погуливал при удобном случае, но из командировок привозил всякую дребедень в подарок – и поскольку маму было легко купить, то она его прощала – или делала вид… Мама при удобном случае тырила, заначивала, припрятывала от папы деньги и тайком клала на сберкнижку – и сама вряд ли бы сказала, для чего – то ли уйти хотела, то ли просто от крестьянской жадности… Отец верил в простые народные средства, - водку, ремень, хороший секс и терпеть не мог «рассусоливаний» и «финтифлюшек». Мать любила после работы полежать, расслабиться, посидеть квашней с романом «про любовь» или перед телевизором и избегала сложных чувств и сложных людей. Та еда, под которую нельзя было замахнуть стакан водки, была в их представлении не «еда». Вот так все и было – просто, кондово, и все были, в общем-то счастливы. Раз в неделю – баня, по субботам – крепкая выпивка, раз в месяц – поездки к укрощенным и материально зависимым родственникам.

Их тридцатипятилетний сын доводит теперь жену до истерики, требуя уже от нее – того, чтобы он имел сотовый телефон, вкусно и разнообразно ел, поменьше работал и побольше отдыхал – придя с работы, ложится и спит – из любого состояния усталости. Лечь, добраться до дивана, а там хоть не расти трава… Утром на работу собирается, как одиннадцатилетний в школу – опаздывая, копаясь, тратя время на всякую дребедень. Не в состоянии без напоминания собрать кровать, почистить зубы – считает, что ни к чему – кровать вечером снова разбирать, а зубы запачкаются едой. К моменту его ухода из дома утром жена-бюджетница уже в полуобморочном состоянии – если его из-за опозданий выгонят из частной фирмы, то работать за двоих придется ей… Муж уверовал в Бога, часами читает правило, псалмы, акафисты – при не заправленной кровати, расхристанный, неумытый. Прощения в Прощенное воскресение не попросил только у отца – это трудно, а утруждать себя он не любит…

 

Дети потомственных крестьян из одного села, натуры крепкие, честные, поженились по решению родителей. Побросала их война, и забросила в сибирский городок – и на карте нет. Родили сына, во всем себе отказывая, дали ему высшее образование – чтобы сын стал врачом, уважаемым человеком, и чтобы им от людей честь была. Выучили. Вырастили. «Случайно», когда первому было пятнадцать, получился еще один сын – такой же красавец, но – увы, - менее любимый. Стал-таки старший врачом, да не так, как хотелось – поработав, сменил специальность, копался в женском нутре, стал – в душе. Теперь он психотерапевт, начитанный, «тонкий», «проницательный», стремящийся к духовности – абстрактной, потому что «отжившие» традиции не признает. То мантры, то дыхательные практики, то курения, то ашрамы… Сделал одного ребенка, бросил его, признал только по суду, помотал душу другой бабе, сделал еще одного ребенка третьей – или уже тридцать третьей? Не женится «принципиально», так как «штамп в паспорте – ничто». Во всех своих «неврозах», закавыках жизненного пути винит родителей – зачем «подсирунчика» родили… И больная мать просит чужого человека сходить за продуктами – нет сил вытерпеть ледяное презрение сына. Детей своих не знает, и знать не желает. Три суицидальных попытки – у психотерапевта…

 

Родители были очень озабочены успеваемостью дочери, ее школьной успешностью. Поэтому толкали, тащили, ругали, заставляли переписывать, тянули, всячески напрягались. Много слез, много крика. И, - ура! – в средней школе перед девочкой открылся мир познания – она стала получать захватывающее с головой удовольствие от познания – читала все, что попадет в руки, память – прекрасная, логика – железная, реакция – немного подкачала. Стала девочка капитаном команды «Что? Где? Когда?» - одна девочка-капитан и пять мальчиков. Потом много чего менялось, но пока команда выигрывала турниры, институтские, городские, выходила даже на телевизионный экран, не было у девочки даже подобия внимания со стороны мальчиков и не знала девочка, как себя вести, как разговаривать, как строить свои отношения с мальчиками и юношами, с мужчинами вообще. Нельзя сказать, что родителей этот момент не тяготил – женская неуспешность дочери, но, считали они, пусть лучше первые места занимает, чем по подворотням ошивается. А потом поглядим – само все устроится, все замуж выходят, все детей рожают, и наша тоже как-нибудь выйдет. И когда сторонний человек впервые посмотрел на девочку-девушку как на женщину, тут-то она по неопытности и невоспитанности здоровой женской интуиции в ловушку и попала. Потом, правда, все равно все хорошо кончилось – но через несчастья, через предательство и болезнь…

 

Родилась болезненная дочка, и родители, сами дети небедных по советским временам, создали все условия для того, чтобы вылечить. Маме было нельзя к дочери, потому что в больнице считали, что это хорошо, когда ребенок справляется с болью и болезнью в одиночку. Папа зарабатывал, и поэтому считал свои жизненные задачи выполненными. Потом – лучшие классы, лучшие школы, все – лучшее, «ведь мы этого достойны». Дочь оказалась с «искрой Божией», получила медицинское образование, и все бы хорошо, да вот как только родители за порог – в дом кто попало. И поскольку трогать себя девочка давала всем, кто хотел, то в один из отъездов родителей стала девочка женщиной. В череде случайных знакомых нашелся муж, парень со скользкими глазами, хорошо понимавший преимущества быть зятем уважаемого человека. Поставили его на ноги, стал он деньги зарабатывать – хорошие деньги, многие на такие за месяц год прожить смогут. Да вот незадача – как договор, так в ресторане, как контракт – так в кабаке. Стал пить, а пить не умел – то допустимую дозу в разы перекроет, то не с тем человеком бокалы поднимает… Стал жену бить – и ногами тоже, после одного раза с увечьями счастливый тесть его с лестницы спустил. А к тому времени дочь родилась – жить бы и жить. Развелись. И с тех пор у милой женщины снова целый хоровод – молодой, старый, богатый, больной, женатый, менеджер, милиционер, миллионер, а последний – вообще хамоватый альфонс…

Profile

eufrosinia: (Default)
eufrosinia

October 2012

S M T W T F S
 12345 6
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 02:15 pm
Powered by Dreamwidth Studios